Это моё вступительное эссе в ТГУ на литературное творчество (куда я с ним, собственно, и поступила). Оно довольно хорошо отражает мои ощущения в писательстве на данный момент, как и отношение к искусству, к жизни вообще. Поэтому оставлю тут для истории, как говорицца постик в блоге места не занимает и кушац не просит~
"Если всё уже сказано, зачем вы пишете?" (А. С. Пушкин)
Каждый день - это пытка существованием.
Испытание отсутствием смысла?
Испытание отсутствием смысла?
Что делает цельными мои осколки, разбросанные по миру? Что превращает черепки, прах - в искусство кинцуги?
Только слова.
Только слова.
В моменте сотворения мира словом, в горе ли, в радости - в какую очередь не успели те, кому досталось, без малого:
- истончённая до талого плёнка существования,
- изношенное и не очень живое тело,
- острое зрение, что прорезает мозг изнутри,
да возможность превращать реальность в то, что можно произнести?
Я всегда чувствовала себя более текстом, чем живым человеком.Но - возвращаясь к делу.
"Если всё уже сказано, зачем вы пишете?"
С каждым веком эта идея приобретает новую актуальность. С какого момента, с какой песчинки пишущие начали улавливать над виском эту мысль, как одну из назойливых слуг Вельзевула?
Если и несравненное солнце наше задавалось этим вопросом в своём XIX веке, то что остаётся нам - отчаянным пост-перепостмодернистам и прочим, до боли похожим на отражение в зеркале?
Когда-то, отчаянная и звонкая, как Икар, я и правда хотела создать что-то новое (даже лет в шесть понимая бесплодность затеи, но попытаться-то - кто запретит?). Мне казалось, что, если очень стараться, неоткрытые, ничейные мысли сами заплывут в сачок, как головастики в солнечной летней воде.
Наивно. Супер.
Потом, лет в восемнадцать, казалось, что можно перехитрить их всех. Поиграть (и наиграться) в постмодернизм, говоря, что, если всё придумано до меня, то я - хотя бы поставлю всё так, как никто до меня не ставил. Стул на стол, на стул - табуретку, на неё - медный таз... И так - Вавилонская башня до неба, чтобы сказать: и за что ты меня, Бог, здесь оставил?!
Каждому Икару - своё опаление крыльев. И каждый верит, пожалуй, что именно ему-то было отчаяннее всех и больнее.
Где искать исцеления? В барельефах ли древних гробниц, посвященных Ментухотепу или богам? В сочинениях античных философов, безгрешных в своей возможности создать что-то впервые - и быть почитаемыми за это?
Милосердие приходит оттуда, откуда не ждёшь. Оно зарождается из отчаяния, как зерно, пробуждаясь из спячки, прорывает бездонную кому небытия. И ты учишься быть милосердным, надеясь, что через тысячи лет росток обернётся секвойей.
Я училась смирению у египетских мастеров, у средневековых иконописцев, у мальчиков Первой мировой, что умирали безвременно, молча, не успевая сказать то, что, они думали, им удастся.
"я буду... новым певцом канона,
где мастерство - лишь уменье
сказать то же самое, но немного иначе", - писала я когда-то в стихах.
Я думаю, что литература рождается из одиночества. Невыразимое. Первобытный страх, что гонит древнего человека обратно к костру, если снаружи ночь. Предчувствие смерти, родившееся вместе с тобой. От Марка Аврелия до Донны Тартт - один и тот же пассаж, проходящий через голландских живописцев; созревание плода на грани гниения... "Человечество ходит кругами", - ответила на это наблюдение моя подруга. Но что это, если не высший дар? Знать, что от Марка Аврелия до Донны Тартт, тебя понимали?
"Не стыдись того, что ты человек!"
- "Романские арки", Тумас Транстрёмер
И если мне удастся стать ещё одной хвоинкой на этом дереве, ещё одной нотой Моцарта, числом, продолжающим ряд Фибоначчи - это ли не чудо?
То, что раньше приводило в бессилие, становится гордостью. Что передаст конечность человеческой жизни лучше "Песни о Гильгамеше"? Быть может, ничто, но значит ли это, что всё бесполезно? Если то, что ты напишешь, приведёт читателя к "Гильгамешу". Если то, что ты скажешь, такой же трепет зародит в его сердце.
Счастливы люди, которые могут молчать. Счастливы - но я никогда не хотела бы стать одной из них. А ведь насколько проще бы было! Никаких тебе слов, никакой горечи, закипающей в тебе через край при виде малейшей несправедливости, никакой эйфории от новых открытий, никакого Рильке!
Но это то, что дано. И не важно, дано ли "свыше", или просто - принято как данность в задаче, как равнобедренный треугольник. Это есть, и с этим нужно считаться.
Я бы не писала, если б могла. Но как молчать, когда у тебя во лбу - Зияние, и сквозь него, подобно скоростным поездам, проносится мир? Если во лбу - гвоздь, который громоотводом притягивает всё, что ни происходит?
Потребность писать рождается по ночам, когда не можешь уснуть, а кровать будто бы несется в бездонном космосе в темноте. Когда спрашиваешь, маленький, "мам, а что такое смысл жизни?" - а тебе не могут ответить. Когда теряется что-то, какая-то важная мелочь - и находятся вместо этого новые мысли и чувства.
Если бы не всё это, я бы, конечно, молчала.
Да и потом. Нерасказанные истории. Кто же иначе вспомнит о них? "Мы должны говорить за тех, у кого нет голоса", - учила Бабушка Болит (Т. Пратчетт, "Вольные мальцы", неоф. перевод). Иногда ты пишешь просто потому, что это должно быть написано. Дело не в тебе, дело в истории. Она стоит у тебя на пороге, и ей, как и тебе в дни болезни, мучительно хочется жить.
Ты засучиваешь рукава и со смирением средневекового переписчика берёшься за дело.
Лет в двенадцать я начала писать то, что я называла "заметки". Мнила себя Дугласом Сполдингом с блокнотом и карандашом фирмы "Тайкондерога", стуча лапками по клавиатуре. Это не было важным для кого-то, кроме меня.
Так, по крайней мере, я полагала.
А потом началось.
"Спасибо, что это сказала!"
"Это то, что мне нужно было сейчас услышать".
Да хоть бы, коротко и ясно: "жиза".
"Кто скажет за тех, у кого нет голоса?"
И что-то, что начиналось как невинное развлечение, становится важным кому-то. Становится сферой твоей ответственности. За тех, кто чувствует, но не может сказать. За ненаписанные истории. За слова - ты их вырастил, тебе с ними и жить.
Я писала, стараясь удержать блики света в воде. Наберёшь воду в горсти - и они на мгновение твои.
И вещи обретали потихоньку свои имена. Становилось ясно: писать не "о чём", а "как". Не "о том, что было или же не было сказано до тебя" - а о том, что так умеешь видеть только ты.
Вот и всё, пожалуй, что мне хотелось сказать. "Исповедь, или Наедине с собой за три экзаменационных часа".
То, что началось как игра в далёком детстве, сейчас полностью завладело мной.
"Если и гвоздьстанет хвоей на древе поэзии,тогда я уверую в чудо".
Комментариев нет:
Отправить комментарий